Из дорожного дневника


Ожидание длилось,

а проводы были недолги.

Пожелали друзья:

"В добрый путь, чтобы все без помех".

И четыре страны

предо мной расстелили дороги,

И четыре границы

шлагбаумы подняли вверх.


Тени голых берез

добровольно легли под колеса,

Залоснилось шоссе

и штыком заострилось вдали.

Вечный смертник - комар

разбивался у самого носа,

Превращая стекло лобовое

в картину Дали.


И сумбурные мысли,

лениво стучавшие в темя,

Всколыхнули во мне -

ну попробуй-ка останови.

И в машину ко мне

постучало военное время.

Я впустил это время,

заменшанное на крови.


И сейчас же в кабину

глаза из бинтов заглянули

И спросили: "Куда ты?

на запад? вертайся назад..."

Я ответить не мог:

по обшивке царапнули пули.

Я услышал: "Ложись!

берегись! проскочили! бомбят!"


И исчезло шоссе -

мой единственный верный фарватер.

Только елей стволы

без обрубленных минами крон.

Бестелесый поток

обтекал не спеша радиатор.

Я за сутки пути

не продвинулся ни на микрон.


Я уснул за рулем.

Я давно разомлел до зевоты.

Ущипнуть себя за ухо

или глаза протереть?

Вдруг в машине моей

я увидел сержанта пехоты.

"Ишь, трофейная пакость, - сказал он, -

удобно сидеть".


Мы поели с сержантом

домашних котлет и редиски.

Он опять удивился:

"Откуда такое в войну?

Я, браток, - говорит, -

восемь дней как позавтракал в Минске.

Ну, спасибо, езжай!

будет время, опять загляну..."


Он ушел на восток

со своим поредевшим отрядом.

Снова мирное время

в кабину вошло сквозь броню.

Это время глядело

единственной женщиной рядом.

И она мне сказала:

"Устал? Отдохни - я сменю".


Все в порядке, на месте.

Мы едем к границе. Нас двое.

Тридцать лет отделяет

от только что виденных встреч.

Вот забегали щетки,

отмыли стекло лобовое.

Мы увидели знаки,

что призваны предостеречь.


Кроме редких ухабов

ничто на войну не похоже.

Только лес молодой,

да сквозь снова налипшую грязь

Два огромных штыка

полоснули морозом по коже,

Остриями - по мирному -

кверху, а не накренясь.


Здесь, на трассе прямой,

мне,

не знавшему пуль,

показалось,

Что и я гдето здесь

довоевывал невдалике.

Потому для меня

и шоссе, словно штык, заострялось,

И лохмотия свастик

болтались на этом штыке.

Статьи

Как хоронили Высоцкого

Автор: Андрей Дятлов
Сайт: Комсомольская правда

Эту запись в дневнике я сделал 28 июля 1980 года, как раз в Москве бушевала «Олимпиада-80». Мне было 20 лет. Глупый случай вбросил меня в этот день и в это место — на Таганку: нам, студентам, набранным в переводчики к иностранным спортивным журналистам, выдали олимпийскую форму — курточку, бейсболку, футболку и джинсы, все олимпийских бело-голубых расцветок. Джинсы были «на среднего студента», как робы в Китае и их бесплатно ушивали в однй мастерской, как раз на Таганке. Туда я и вылез из метро с пакетом с джинсами...
Все остальное — как было записано, так и осталось.
«28 июля 1980 г.,
понедельник.
Высоцкий умер.
Оказывается, еще в пятницу. И хоть бы кто дал знать! Живем, словно в тюрьме – вести доходят с опозданием в полгода.
Совершенно случайно я попал на Таганку – и сразу наткнулся на милицейский кордон. Пришлось до входа на кольцевую линию добираться дворами. На Верхней Радищевской толпился народ – залезали на заборы, киоски, столбы.
Где-то читали стихи – усилитель разносил: «Гением быть трудно…» Я не сориентировался и не понял, что читали у входа в театр на Таганке. У забора, на который я влез, чтобы посмотреть – что же происходит? – несколько парней и девушек записывали в блокноты что-то, что диктовал парень, сидевший прямо на камне бордюра тротуара.
Возле меня кто-то сказал: «Вот, по-моему, Гафт…» Эта фраза сбила меня с толку. Подумав, что просто выступление артистов, я пожал плечами: стоит ли так стремиться увидеть, что там на сцене, если все равно слышно, что говорят? И пошел искать подход к метро.
Народу было так много, что даже дорогу нормально перейти было нельзя. Перебежал дорогу, где пришлось. Милиционер засвистел и вразвалочку пошел мне наперерез. Я не стал уклоняться от разговора и спокойно выслушал все, что он мне наорал. Видимо, мне передалось уже настроение тех, кого успел увидеть, еще не зная о том, что произошло. Даже отвечать этому ст. лейтенанту не хотелось. У него было тупое, красное лицо физически сильного, но недалекого человека.
То, что я увидел, выйдя на площадь перед театром, вновь удивило меня: огромное количество людей, ряды оцепления, конная милиция. У перехода две девушки спрашивали пожилую женщину: «Что произошло?» - «Высоцкого хоронят…»
Вот когда я узнал. Узнал, но не поверил: народу много, мало ли что в толпе говорят! А переспросить было не то чтобы неудобно, а как-то даже неловко, странновато – вдруг правда?
К несчастью, это была правда. Девушка, сжав мокрый платок, кричала молоденькому милиционеру-кавалеристу:
- А вы читали Высоцкого?.. Не читали! Вы только за пропиской в Москву приехали… Что вы в этом понимаете?
- Ну-ну, - зло проговорил миллионер, нагибаясь с седла. – Поговори, а я послушаю.
- Хам!
И она была права – милиция вела себя крайне неприлично. Понятно – им надо было выполнить свою работу. Но при этом хотя бы молчать, а не упиваться полномочиями...
У театра стояли несколько автобусов и две грузовые машины с венками. Это все, что я успел рассмотреть. По площади пролетело: «Выносят!» И через минуту автобусы поехали. Милиция зашевелилась, но поздно. Люди прорвали кордон, бежали за автобусами, махали, кричали…
Я тоже побежал, потом вернулся к метро. Работая локтями, подобрался почти к входу в театр. Не успели увезти Высоцкого, как тут же из окна театра убрали его фотопортрет. Вот так – умер – и можно убрать портрет.
Женщина с заплаканным лицом грозила кому-то кулаком в окна второго этажа театра и кричала:
- Позор!.. Не дали с человеком попрощаться, дайте хоть портрету сказать!..
И люди стали скандировать: «Портрет! Порт-рет! Порт-рет!» Мегафонов милиции не было слышно. Через головы к окнам театра летели цветы. Парни плакали. Мне запомнился один парень. Он стоял у стены метро, опустив руки, смотрел в одну точку и молча плакал. Рядом, закрыв лицо платком, плакала его девушка.
Люди всё кричали: «Портрет!» Тогда, чтобы хоть как-то разрядить эту массу людей, милиция открыла автодвижение. Троллейбус медленно двинулся вперед. Метр за метром он разрезал толпу на две части. И мы вынуждены были отступить. В прорыв вошли курсанты и нас оттеснили к метро.
В окне второго этажа театра появилась старая женщина в цветастом платье и девушка в черном. Они, видимо, поняли, что кричали люди. И через несколько минут в окне поставили огромную фотографию Высоцкого. Он сидел, сложив руки, и, словно опираясь ими на нижний край рамки, смотрел спокойно и буднично вниз, на людей. И только верхний правый угол снимка был перечеркнут наискось черной полосой.
Помню, как брат говорил мне однажды – давно, в детстве: «Вот поет Высоцкий». И ставил пленку, где Высоцкий пел: «Алел закат как сталь клинка, свою добычу смерть считала…» И я потом хвастался во дворе, что знаю песни Высоцкого.
И так мечтал посмотреть спектакль с его участием. И впервые понял, что мой преподаватель с журфака был прав – упущенного не вернешь. Какого человека не стало… Действительно гениальный певец и актер. И я не могу по многим соображениям написать большего. Но кое-кто даже рад будет, что Владимира Высоцкого похоронили...»

Назад