Баллада о маленьком человеке


Погода славная,

А это главное.

И мне на ум пришла мыслишка презабавная,-

Но не о господе

И не о космосе -

Все эти новости уже обрыдли до смерти.


Сказку, миф, фантасмагорию

Пропою вам с хором ли, один ли,-

Слушайте забавную историю

Некоего мистера Мак-Кинли -


Не супермена, не ковбоя, не хавбека,

А просто маленького, просто человека.


Кто он такой - герой ли, сукин сын ли -

Наш симпатичный господин Мак-Кинли,-

Валяйте выводы, составьте мнение

В конце рассказа в меру разумения.


Ну что, договорились? Если так -

Привет! Буэнос диас! Гутен таг!


Ночуешь в спаленках

В обоях аленьких

И телевиденье глядишь для самых маленьких.

С утра полчасика

Займет гимнастика -

Прыжки, гримасы, отжимание от пластика.


И трясешься ты в автобусе,

На педали жмешь, гремя костями,-

Сколько вас на нашем тесном глобусе

Весело работает локтями!

Как наркоманы - кокаин, и как больные,

В заторах нюхаешь ты газы выхлопные.


Но строен ты - от суеты худеют,

Бодреют духом, телом здоровеют.

Через собратьев ты переступаешь,

Но успеваешь, все же успеваешь


Знакомым огрызнуться на ходу:

"Салют! День добрый! Хау ду ю ду!"


Для созидания

В коробки-здания

Ты заползаешь, как в загоны на заклание.

В поту и рвении,

В самозабвении

Ты создаешь - творишь и рушишь в озарении.


Люди, власти не имущие!

Кто-то вас со злого перепою,

Маленькие, но и всемогущие,-

Окрестил безликою толпою.


Будь вы на поле, у станка, в конторе, в классе,-

Но вы причислены к какой-то серой массе.


И в перерыв - в час подлинной свободы -

Вы наскоро жуете бутерброды.

Что ж, эти сэндвичи - предметы сбыта.

Итак, приятного вам аппетита!


Нелегкий век стоит перед тобой,

И все же - гутен морген, дорогой!


Дела семейные,

Платки нашейные,

И пояса, и чудеса галантерейные,-

Цена кусается,

Жена ласкается,-

Махнуть рукою - да рука не подымается.


Цену вежливо и тоненько

Пропищит волшебник-трикотажник,-

Ты с невозмутимостью покойника

Наизнанку вывернешь бумажник.


Все ваши будни, да и праздники - морозны,

И вы с женою, как на кладбище, серьезны.


С холодных стен - с огромного плаката

На вас глядят веселые ребята,

И улыбаются во всех витринах

Отцы семейств в штанах и лимузинах.


Откормленные люди на щитах

Приветствуют по-братски: "Гутен таг!"


Откуда денежка?

Куда ты денешься?

Тебе полвека, друг, а ты еще надеешься?

Не жди от ближнего -

Моли всевышнего,-

Уж он тебе всегда пошлет ребенка лишнего!


Трое, четверо и шестеро...

Вы, конечно, любите сыночков!

Мировое детское нашествие

Бестий, сорванцов и ангелочков!


Ты улыбаешься обложкам и нарядам,

Но твердо веришь: удивительное рядом.


Не верь, старик, что мы за все в ответе,

Что дети где-то гибнут - те, не эти:

Чуть-чуть задуматься - хоть вниз с обрыва,-

А жить-то надо, надо жить красиво!


Передохни, расслабься - перекур!

Гуд дэй, дружище! Пламенный бонжур!


Ах, люди странные,

Пустокарманные,

Вы, постоянные клиенты ресторанные,-

Мошны бездонные,

Стомиллионные -

Вы наполняете, вы, толпы стадионные!


И ничто без вас не крутится -

Армии, правительства и судьи,

Но у сильных в горле, словно устрицы,

Вы скользите, маленькие люди!


И так о маленьком пекутся человеке,

Что забывают лишний ноль вписать на чеке.


Ваш кандидат - а в прошлом он лабазник -

Вам иногда устраивает праздник.

И не безлики вы, и вы - не тени,

Коль надо бросить в урны бюллетени!


А "маленький" - хорошее словцо,-

Кто скажет так - ты плюнь ему в лицо,-

Пусть это слово будет не в ходу!

Привет, Мак-Кинли! Хау ду ю ду!

Статьи

Как хоронили Высоцкого

Автор: Андрей Дятлов
Сайт: Комсомольская правда

Эту запись в дневнике я сделал 28 июля 1980 года, как раз в Москве бушевала «Олимпиада-80». Мне было 20 лет. Глупый случай вбросил меня в этот день и в это место — на Таганку: нам, студентам, набранным в переводчики к иностранным спортивным журналистам, выдали олимпийскую форму — курточку, бейсболку, футболку и джинсы, все олимпийских бело-голубых расцветок. Джинсы были «на среднего студента», как робы в Китае и их бесплатно ушивали в однй мастерской, как раз на Таганке. Туда я и вылез из метро с пакетом с джинсами...
Все остальное — как было записано, так и осталось.
«28 июля 1980 г.,
понедельник.
Высоцкий умер.
Оказывается, еще в пятницу. И хоть бы кто дал знать! Живем, словно в тюрьме – вести доходят с опозданием в полгода.
Совершенно случайно я попал на Таганку – и сразу наткнулся на милицейский кордон. Пришлось до входа на кольцевую линию добираться дворами. На Верхней Радищевской толпился народ – залезали на заборы, киоски, столбы.
Где-то читали стихи – усилитель разносил: «Гением быть трудно…» Я не сориентировался и не понял, что читали у входа в театр на Таганке. У забора, на который я влез, чтобы посмотреть – что же происходит? – несколько парней и девушек записывали в блокноты что-то, что диктовал парень, сидевший прямо на камне бордюра тротуара.
Возле меня кто-то сказал: «Вот, по-моему, Гафт…» Эта фраза сбила меня с толку. Подумав, что просто выступление артистов, я пожал плечами: стоит ли так стремиться увидеть, что там на сцене, если все равно слышно, что говорят? И пошел искать подход к метро.
Народу было так много, что даже дорогу нормально перейти было нельзя. Перебежал дорогу, где пришлось. Милиционер засвистел и вразвалочку пошел мне наперерез. Я не стал уклоняться от разговора и спокойно выслушал все, что он мне наорал. Видимо, мне передалось уже настроение тех, кого успел увидеть, еще не зная о том, что произошло. Даже отвечать этому ст. лейтенанту не хотелось. У него было тупое, красное лицо физически сильного, но недалекого человека.
То, что я увидел, выйдя на площадь перед театром, вновь удивило меня: огромное количество людей, ряды оцепления, конная милиция. У перехода две девушки спрашивали пожилую женщину: «Что произошло?» - «Высоцкого хоронят…»
Вот когда я узнал. Узнал, но не поверил: народу много, мало ли что в толпе говорят! А переспросить было не то чтобы неудобно, а как-то даже неловко, странновато – вдруг правда?
К несчастью, это была правда. Девушка, сжав мокрый платок, кричала молоденькому милиционеру-кавалеристу:
- А вы читали Высоцкого?.. Не читали! Вы только за пропиской в Москву приехали… Что вы в этом понимаете?
- Ну-ну, - зло проговорил миллионер, нагибаясь с седла. – Поговори, а я послушаю.
- Хам!
И она была права – милиция вела себя крайне неприлично. Понятно – им надо было выполнить свою работу. Но при этом хотя бы молчать, а не упиваться полномочиями...
У театра стояли несколько автобусов и две грузовые машины с венками. Это все, что я успел рассмотреть. По площади пролетело: «Выносят!» И через минуту автобусы поехали. Милиция зашевелилась, но поздно. Люди прорвали кордон, бежали за автобусами, махали, кричали…
Я тоже побежал, потом вернулся к метро. Работая локтями, подобрался почти к входу в театр. Не успели увезти Высоцкого, как тут же из окна театра убрали его фотопортрет. Вот так – умер – и можно убрать портрет.
Женщина с заплаканным лицом грозила кому-то кулаком в окна второго этажа театра и кричала:
- Позор!.. Не дали с человеком попрощаться, дайте хоть портрету сказать!..
И люди стали скандировать: «Портрет! Порт-рет! Порт-рет!» Мегафонов милиции не было слышно. Через головы к окнам театра летели цветы. Парни плакали. Мне запомнился один парень. Он стоял у стены метро, опустив руки, смотрел в одну точку и молча плакал. Рядом, закрыв лицо платком, плакала его девушка.
Люди всё кричали: «Портрет!» Тогда, чтобы хоть как-то разрядить эту массу людей, милиция открыла автодвижение. Троллейбус медленно двинулся вперед. Метр за метром он разрезал толпу на две части. И мы вынуждены были отступить. В прорыв вошли курсанты и нас оттеснили к метро.
В окне второго этажа театра появилась старая женщина в цветастом платье и девушка в черном. Они, видимо, поняли, что кричали люди. И через несколько минут в окне поставили огромную фотографию Высоцкого. Он сидел, сложив руки, и, словно опираясь ими на нижний край рамки, смотрел спокойно и буднично вниз, на людей. И только верхний правый угол снимка был перечеркнут наискось черной полосой.
Помню, как брат говорил мне однажды – давно, в детстве: «Вот поет Высоцкий». И ставил пленку, где Высоцкий пел: «Алел закат как сталь клинка, свою добычу смерть считала…» И я потом хвастался во дворе, что знаю песни Высоцкого.
И так мечтал посмотреть спектакль с его участием. И впервые понял, что мой преподаватель с журфака был прав – упущенного не вернешь. Какого человека не стало… Действительно гениальный певец и актер. И я не могу по многим соображениям написать большего. Но кое-кто даже рад будет, что Владимира Высоцкого похоронили...»

Назад