Дороги... Дороги...


Ах, дороги узкие -

Вкось, наперерез, -

Версты белорусские -

С ухабами и без!

Как орехи грецкие

Щелкаю я их, -

Говорят, немецкие -

Гладко, напрямик...


Там, говорят, дороги - ряда по три

И нет дощечек с "Ахтунг!" или "Хальт!".

Ну что же - мы прокатимся, посмотрим,

Понюхаем - не порох, а асфальт.


Горочки пологие -

Я их щелк да щелк!

Но в душе, как в логове,

Затаился волк.

Ату, колеса гончие!

Целюсь под обрез -

С волком этим кончу я

На отметке "Брест".


Я там напьюсь водички из колодца

И покажу отметки в паспортах.

Потом мне пограничник улыбнется,

Узнав, должно быть, или - просто так...


После всякой зауми

Вроде "кто таков?" -

Как взвились шлагбаумы

Вверх, до облаков!

Взял товарищ в кителе

Снимок для жены -

И... только нас и видели

С нашей стороны!


Я попаду в Париж, в Варшаву, в Ниццу!

Они - рукой подать - наискосок...

Так я впервые пересек границу -

И чьи-то там сомнения пресек.


Ах, дороги скользкие -

Вот и ваш черед, -

Деревеньки польские -

Стрелочки вперед;

Телеги под навесами,

Булыжник-чешуя...

По-польски ни бельмеса мы -

Ни жена, ни я!


Потосковав о ломте, о стакане,

Остановились где-то наугад, -

И я сказал по-русски : "Прошу, пани!" -

И получилось точно и впопад!


Ах, еда дорожная

Из немногих блюд!

Ем неосторожно я

Всё, что подают.

Напоследок - сладкое,

Стало быть - кончай!

И на их хербатку я

Дую, как на чай.


А панночка пощелкала на счетах

(Всё как у нас - зачем туристы врут!)

И я, прикинув разницу валют,

Ей отсчитал не помню сколько злотых

И проворчал :"По-божески дерут"...


Где же песни-здравицы, -

Ну-ка подавай! -

Польские красавицы,

Для туристов - рай?

Рядом на поляночке -

Души нараспах -

Веселились панночки

С граблями в руках.


"Да, побывала Польша в самом пекле, -

Сказал старик - и лошадей распряг...-

Красавицы-полячки не поблекли -

А сгинули в немецких лагерях..."


Лемеха въедаются

В землю, как каблук,

Пеплы попадаются

До сих пор под плуг.

Память вдруг разрытая -

Неживой укор :

Жизни недожитые -

Для колосьев корм.


В мозгу моём, который вдруг сдавило

Как обручем, - но так его, дави! -

Варшавское восстание кровило,

Захлебываясь в собственной крови...


Дрались - худо-бедно ли,

А наши корпуса -

В пригороде медлили

Целых два часа.

В марш-бросок, в атаку ли -

Рвались, как один, -

И танкисты плакали

На броню машин...


Военный эпизод - давно преданье,

В историю ушел, порос быльем, -

Но не забыто это опозданье,

Коль скоро мы заспорили о нем.


Почему же медлили

Наши корпуса?

Почему обедали

Эти два часа?

Потому что танками,

Мокрыми от слез,

Англичанам с янками

Мы утерли нос!


А может быть, разведка оплошала -

Не доложила?.. Что теперь гадать!

Но вот сейчас читаю я :"Варшава" -

И еду, и хочу не опоздать!


1973

Статьи

Рецензировать поэтические тексты Высоцкого - все равно что рецензировать собственную юность

Автор: Дмитрий Вересов
Сайт: Аргументы И Факты

Странное занятие - рецензировать поэтические тексты Высоцкого. Все равно что рецензировать собственную юность, частицу мозга, крови, души... Поэтому сегодня - не столько о нем, сколько о себе (применительно, разумеется, к предмету рецензии), и пусть те, чья юность пришлась на советские годы, что называется, сравнят впечатления, а кто помоложе - попробует почувствовать то, что когда-то чувствовали мы...

Высоцкого вживую я видел один раз, когда нашему восьмому «а» по большому блату организовали культпоход на спектакль легендарного Театра на Таганке, гастролировавшего в Ленинграде,-с обязательством написать сочинение об увиденном. Тогда мы вряд ли могли оценить профессиональный подвиг Юрия Любимова, предпринявшего постановку по, мягко говоря, неоднозначной и малопригодной для театральной адаптации книге американского журналиста-коммуниста Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». Сочинение по итогам культпохода я озаглавил «Три минуты, которые потрясли зал» - речь, разумеется, шла о появлении на сцене Владимира Высоцкого, в тельняшке и при маузере в громадной деревянной кобуре, исполнившего в неподражаемой своей манере знаменитые куплеты про толкучий базар. Зрители подпевали стоя. Примерно к концу шестидесятых никому не надо было объяснять, кто такой Высоцкий. Песни его звучали уже везде - в студенческих и рабочих общежитиях, на интеллигентских кухнях и дачах больших начальников, в вагонах электричек и на дворовых скамеечках. Большинство моих друзей-сверстников впервые услышали их в пионерских лагерях, в силу возраста и социального происхождения отдавая предпочтение не столько «уркаганским», сколько сказочным сюжетам: про деградацию пушкинского Лукоморья, про дипломатический скандал между нашей и ихней нечистью и, само собой, про подвиги опального стрелка. «А принцессу мне и даром не надо / Чуду-юду я и так победю!» - самозабвенно выкрикивали личности младшего пионерского возраста, еще не подозревая, что через годик-другой половое созревание круто поменяет приоритеты. Кстати, конкретно в нашем пионерлагере, принадлежавшем Ленинградскому университету, Высоцкого случалось посмотреть и на киноэкране - привозили нам и «Опасные гастроли», и «Вертикаль», и даже «Короткие встречи». Конечно же, первым номером для нас были песни в исполнении кумира, а все прочее, происходящее на экране, воспринималось как некий гарнир, затяжная интермедия между музыкальными номерами. А потом с подачи «вражьих голосов» пришло жуткое известие о смерти Высоцкого от остановки сердца. Слухи, по счастью, оказались ложными - точнее, ложными наполовину... И с блаженными улыбками мы цитировали друг другу Вознесенского:

О златоустом блатаре рыдай, Россия!
Какое время на дворе - таков мессия.
А в Склифосовке филиал Евангелья.
И Воскрешающий сказал: «Закрыть едальники!»

По-настоящему все случилось десять лет спустя, и масштаб потери мы поняли уже по-взрослому... Феноменальная, запредельная слава Высоцкого порождала народную мифологию, подчас весьма причудливую. Не было, наверное, на Руси такой пивной, в которой не появлялся бы периодически всегда разный, но неизменно брутальный и небритый индивид, который воевал, сидел или как минимум штурмовал пик Коммунизма «с Володей», а с каким - уточнять не требовалось. Верили ему редко, но наливали практически всегда, желая хотя бы таким, трижды иллюзорным образом соприкоснуться с гением - и одновременно зеркалом - эпохи, в которую нам суждено было родиться.

Никита Джигурда, актер:

«Я считаю, что Высоцкий - это Пушкин XX века. Александра Сергеевича не все любили при жизни, а многие скептически относились к его творчеству, такая же ситуация была и с Высоцким. И он, так же, как и Пушкин, сделал своеобразную революцию в русском литературном языке, переведя пафосную советскую речь в человеческое русло, говоря о высоких чувствах доступным земным языком. Достаточно сказать, что Иосиф Бродский называл Высоцкого великим поэтом. И сегодня, безусловно, творчество Высоцкого, как всякая классика, должно пропагандироваться и преподаваться на государственном уровне. Ведь в нем заложена целая эпоха».

Назад