Баллада о ненависти


Торопись, тощий гриф над страною кружит.

Лес, обитель свою по весне навести.

Слышишь, гулко земля под ногами дрожит,

Видишь, плотный туман над полями лежит.

Это росы вскипают от ненависти.


Ненависть в почках набухших томится,

Ненависть - в нас затаенно бурлит,

Ненависть потом сквозь кожу сочится,

Головы наши палит.


Погляди, что за рыжие пятна в реке,

Зло решило порядок в стране навести.

Рукоятки мечей холодеют в руке,

И отчаянье бьется, как птица в силке,

И заходится сердце от ненависти.


Ненависть юным уродует лица,

Ненависть просится из берегов,

Ненависть жаждет и хочет напиться

Черною кровью врагов.


Да, нас ненависть в плен захватила сейчас,

Но не злоба нас будет из плена вести,

Не слепая, не черная ненависть в нас,

Свежий ветер нам высушит слезы у глаз

Справедливой и подлинной ненависти.


Ненависть - ей переполнена чаша,

Ненависть требует выхода, ждет.

Но благородная ненависть наша

Рядом с любовью живет.

Статьи

Леонид Филатов: «Народ Высоцкого любил, и язвил его, и истязал чудовищно...»

Автор: Валерий Перевозчиков
Сайт: Известия

25 января Россия отметит 70-летие своего великого барда. Мы продолжаем публикацию уникальных материалов из архива журналиста Валерия Перевозчикова, одного из исследователей творчества Высоцкого, "собирателей" его судьбы. Так вспоминал товарища и партнера по сцене замечательный актер Леонид Филатов...

вопрос: Леонид Алексеевич, расскажите, пожалуйста, о своей первой встрече с Высоцким, о первых впечатлениях.
-ответ: Если быть абсолютно правдивым, а не задним числом подмалевывать ситуацию, то у меня такого "ах!" не было. Как и у очень многих людей не было "ах!" при первой встрече с Володей. Скорее, разочарование: невзрачный, невысокий, и нельзя сказать, что ошеломляющий артист... Нужны были годы наблюдений, как работает Владимир, и даже не то, как он работает, а эта странная магия рифмованной речи... Она далека была от той органики, которую нам внушили в театральном институте: вопрос — ответ. Вроде бы автономное существование на сцене, как бы без партнеров, хотя на самом деле он был очень хорошим партнером... Тогда я не пускал в голову одной вещи — что это уникальный организм. Именно целостный организм, потому что он содержал в себе мощ-ного поэта... Человека, который знает по себе, что такое просидеть над листом целую ночь. Он настолько уважал слово, что не мог проборматывать. Поэтому у Володи такие замечательные записи — качество пленки ужасное, а слова округлые, точные, внятные, ясные, договоренные до конца. Или — "Место встречи изменить нельзя". Он проговаривает очень внятно и быстро огромную фразу, и вдруг какой-то удар! Когда он кричит: "Шарапов!" И в этом невероятная мощь, это продукт Высоцкого — оратора и поэта. Разработанная глотка, разработанные губы... Не случайно он был таким замечательным характерным артистом — об этом мало кто знает... Как он показывал разные типы, национальные говоры всевозможные! У него была просто бездонная шкатулка образов, которые он нигде практически не сыграл. Только в песнях.
В последние годы, лет пять-шесть, мы были уже в хорошем таком товариществе. Не скажу — дружили, потому что друзья у него были более близкие, но в товариществе замечательном, которым я горжусь...

в: И как складывались ваши личные отношения?
-о: Ну, например, в самом начале был такой случай. Мы только-только начали играть "Гамлета"... Однажды Володя выходит со сцены, весь в поту, и я ему говорю: "Володя, еще только первый акт. Ты сейчас так расходуешь себя, как же ты будешь играть дальше? Нельзя же так..." Он повернулся, внимательно посмотрел — очень жестко, такой уставший, мокрый. И сказал что-то типа: "Не будь дураком", не объясняя ничего. Я, не очень вникнув в существо дела, тут же обиделся, говорю: "Хорошо, ладно". И, обиженный, ушел к себе в гримерную. Казалось бы, что такое — щенок подошел с какими-то фамильярными советами, которые неизвестно как он воспринял. Наплевать, он же правильно ответил, — резковато, но правильно. В антракте он пришел в гримерную, долго слонялся, не знал, как пристроиться. Я сидел, что-то читал. Вдруг он подсел так тихонечко и говорит: "Ленечка, ты не обижайся, ладно? Мы оба были неправы... Ты тоже как дурачок со своими советами... Ты же видишь, как трудно идет спектакль, я нездоров..." И это было так сердечно и так прекрасно, что против этого никто бы не устоял, да тем более с Вовиной замечательной улыбкой, такой внезапной...
В первые годы близки мы не были, да я ему был просто неинтересен, я думаю. Ведь только тогда узнаешь человека, когда он что-то делает в искусстве. Когда он чуть-чуть как-то проявляет себя, тогда он становится забавен и интересен. В 1975-м он впервые почитал мои пародии, и в этом же году в Ленинграде на гастролях был вечер нашего театра в ленинградском ВТО. Он меня вытащил, выкинул на сцену с этими пародиями. Я говорю: "Да я не могу, я не привык еще... Я могу так, в застолье... Вдруг это будет не смешно...". Владимир взял и просто объявил. И когда я прочитал и был настоящий успех, и были аплодисменты, он говорит: "Ну вот, понял, что я тебе говорил? Слушай меня всегда, Володя тебе никогда плохого не пожелает".
Володя был очень добрый человек. У меня много с ним связано хорошего, потому что он меня просто спасал неоднократно. Практически вылечил, когда у меня была страшная болезнь — лимфаденит. И когда мне понадобилось срочно лечь в больницу по другому поводу, к хорошим врачам, он меня уложил и сам весь процесс курировал, и приезжал, и спрашивал: "Как?". Его похороны просто меня разрушили. И не только меня, многих людей... Я болел, наверное, полгода — болел физически, внутренне. Я работал, что-то делал, но хорошо у меня ничего не получалось. Просто как будто из меня вытащили какой-то блок.
Он был трогателен во всем. Вдруг просит нескольких артистов остаться: "Ребята, помогите, западные немцы снимают кусок из "Гамлета" — телевизионщики, киношники... Помогите". Остались после спектакля — норма, абсолютная норма, о чем речь! Но закончилась съемка, Володя припер какие-то книжки, которых не достать, — заранее побеспокоился, в "Березке" купил... "Тебе — вот это, тебе — вот это... Спасибо огромное, ребята..." Как будто мы что-то выдающееся сделали... Так он оценивал. При том, что бывал жесток и даже беспощаден к людям, которых не любил, которых считал, в общем, некачественными, и высказывался очень резко.

в: Вы ездили вместе, выступали в одной программе. Что было интересного в этих поездках?
-о: Я ездил вспомогательно, и любой из нас ездил вспомогательно, потому что наши репутации с Володиной были несравнимы. Без любого из нас актерская бригада могла состояться, если был Высоцкий. Кроме него, все остальные взаимозаменяемы. И, конечно, его жизнь была чудовищно сложна, это я много раз наблюдал сам. При всей абсолютной славе, при том, что, как принято говорить, народ его любил. Любил его, и язвил его, и истязал его чудовищно, потому что от любви до ненависти один шаг. Казалось, что он вечный. Поэтому и записки были всякого рода, и атаки после концертов... "А почему вы поете всякие уголовные песни?" — "Да ничего я не пою, это были стилизации". Иногда шутя говорил: "Знаете что? В России от сумы да от тюрьмы не зарекайся..."

в: А на сцене в каких спектаклях вы встречались?
-о: В "Пугачеве", в "Гамлете", в "Десяти днях...", в "Павших и живых", "В поисках жанра", во всякого рода концертах. "В поисках жанра" — тоже концертная форма.

в: Традиционный вопрос: менялся ли Высоцкий в роли Гамлета?
-о: Менялся, и очень сильно. Поначалу он этой роли боялся. На столько боялся, на сколько ее хотел и на сколько потом ею дорожил. Это единственный спектакль, который он не отдавал никому. Очень ревниво относился, если кто-то репетировал... Периодически Володя заболевал или что-то такое, Любимов говорил: "Все — вводится новый артист! Надо проучить, хватит, я долго терпел!" Но, конечно, это была мера воспитания, потому что он Володю обожал и без него спектакля не представлял. Мистически совпало: упадок театра со смертью Владимира. Как-то сам Любимов потерял интерес к жизни и к работе. Очень во многом стал разочаровываться.
А что касается "Гамлета", то Володя играл его в любом состоянии. И были великие спектакли, когда он сильно болел, — у него почти инфаркт был... Прилетел из-за границы в Варшаву и играл Гамлета, вот тогда стало понятно... Осталась только его энергетика, но она выражалась не в Володином рычащем голосе, не в какой-то внешней энергии, а в глазах и в быстром проговаривании, почти шепотом... Конечно, это и от болезни, но за этим была усталость и мудрость прожитой жизни. И как страшно, что великие прозрения начинаются перед самым концом...

в: Его последний спектакль вы помните?
-о: Помню... Мы за кулисами готовились к выходу вдвоем. Я говорю: "Как, Вовочка?" — "Ой, плохо, ой, плохо... Ой, не могу..." Все давалось ему с трудом — жест, слово, пройти, дойти, но он играл... Таких энергетических ресурсов и запасов был человек. А между тем, сердце уже, видимо, было ни к черту совершенно. Но мы как-то не сомневались, что все будет в порядке — всегда вокруг него врачи...

в: Известно, что Высоцкий советовался с вами по творческим вопросам.
-о: Наверняка он советовался с кучей разных людей. У нас были разговоры, касающиеся стихотворчества. Он достаточно уважительно к моим опытам письменным относился. И понимал, что я оценю ту строчку, которую он придумал.
В Тбилиси мы разговаривали незадолго до его смерти. Он говорит: "Ну а что петь?" — перед очередным концертом советуясь с Валерой Золотухиным и со мной. Я отвечаю: "Мне нравятся все твои сатирические, смешные песни, масочные, социальные. А стилизации я бы пел во вто-рую очередь" — "Что именно?" — "Ну, вот "Кони привередливые"... Я ведь с ним — как живой с живым, с товарищем, с современником... А он так простодушно говорит: "Мне хочется иногда спеть такое..." — "Да, конечно, но в этом есть, как мне кажется, какой-то вычур". Но прошло менее года, Володи не стало, и когда была запущена на улице на полную мощь: "Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее...", я, в ту пору уже поживший человек, вдруг понял, что поэт, если он обладает еще свойствами пророка, случайного ничего не делает. Мы начинаем обсуждать художественные свойства, а это кусок его жизни, и тела, и души...

Назад